Неточные совпадения
Княгиня сидела в кресле молча и
улыбалась; князь сел подле нее. Кити стояла у кресла
отца, всё не выпуская его руку. Все молчали.
— Нет, папа, он очень милый, и Костя его очень любит, — как будто упрашивая его о чем-то,
улыбаясь сказала Кити, заметившая выражение насмешливости на лице
отца.
— Экой молодец стал! И то не Сережа, а целый Сергей Алексеич! —
улыбаясь сказал Степан Аркадьич, глядя на бойко и развязно вошедшего красивого, широкого мальчика в синей курточке и длинных панталонах. Мальчик имел вид здоровый и веселый. Он поклонился дяде, как чужому, но, узнав его, покраснел и, точно обиженный и рассерженный чем-то, поспешно отвернулся от него. Мальчик подошел к
отцу и подал ему записку о баллах, полученных в школе.
— Полно, папаша, полно, сделай одолжение! — Аркадий ласково
улыбнулся. «В чем извиняется!» — подумал он про себя, и чувство снисходительной нежности к доброму и мягкому
отцу, смешанное с ощущением какого-то тайного превосходства, наполнило его душу. — Перестань, пожалуйста, — повторил он еще раз, невольно наслаждаясь сознанием собственной развитости и свободы.
Катин встретил Самгина почтительно, как
отца, и восторженно, точно юноша.
Улыбаясь, кланяясь, он тряс обеими руками темную руку и торопливо говорил...
Правый глаз
отца, неподвижно застывший, смотрел вверх, в угол, на бронзовую статуэтку Меркурия, стоявшего на одной ноге, левый
улыбался, дрожало веко, смахивая слезы на мокрую, давно не бритую щеку; Самгин-отец говорил горлом...
Ассоль было уже пять лет, и
отец начинал все мягче и мягче
улыбаться, посматривая на ее нервное, доброе личико, когда, сидя у него на коленях, она трудилась над тайной застегнутого жилета или забавно напевала матросские песни — дикие ревостишия [Ревостишия — словообразование А.С. Грина.]. В передаче детским голосом и не везде с буквой «р» эти песенки производили впечатление танцующего медведя, украшенного голубой ленточкой. В это время произошло событие, тень которого, павшая на
отца, укрыла и дочь.
Опять скандал! Капитана наверху не было — и вахтенный офицер смотрел на архимандрита — как будто хотел его съесть, но не решался заметить, что на шканцах сидеть нельзя. Это, конечно, знал и сам
отец Аввакум, но по рассеянности забыл, не приписывая этому никакой существенной важности. Другие, кто тут был,
улыбались — и тоже ничего не говорили. А сам он не догадывался и, «отдохнув», стал опять ходить.
Мы шли по полям, засеянным разными овощами. Фермы рассеяны саженях во ста пятидесяти или двухстах друг от друга. Заглядывали в домы; «Чинь-чинь», — говорили мы жителям: они
улыбались и просили войти. Из дверей одной фермы выглянул китаец, седой, в очках с огромными круглыми стеклами, державшихся только на носу. В руках у него была книга.
Отец Аввакум взял у него книгу, снял с его носа очки, надел на свой и стал читать вслух по-китайски, как по-русски. Китаец и рот разинул. Книга была — Конфуций.
— Чего же ты снова? — тихо
улыбнулся старец. — Пусть мирские слезами провожают своих покойников, а мы здесь отходящему
отцу радуемся. Радуемся и молим о нем. Оставь же меня. Молиться надо. Ступай и поспеши. Около братьев будь. Да не около одного, а около обоих.
— Какой-то слух был, что вы ее отыскиваете и что когда отыщете ее, то приведете. Смуров что-то говорил в этом роде. Мы, главное, всё стараемся уверить, что Жучка жива, что ее где-то видели. Мальчики ему живого зайчика откуда-то достали, только он посмотрел, чуть-чуть
улыбнулся и попросил, чтобы выпустили его в поле. Так мы и сделали. Сию минуту
отец воротился и ему щенка меделянского принес, тоже достал откуда-то, думал этим утешить, только хуже еще, кажется, вышло…
Отцы и учители мои, — умиленно
улыбаясь, обратился он к гостям своим, — никогда до сего дня не говорил я, даже и ему, за что был столь милым душе моей лик сего юноши.
— Что ж, это можно, — сказал смотритель. — Ну, ты чего, — обратился он к девочке пяти или шести лет, пришедшей в комнату, и, поворотив голову так, чтобы не спускать глаз с Нехлюдова, направлявшейся к
отцу. — Вот и упадешь, — сказал смотритель,
улыбаясь на то, как девочка, не глядя перед собой, зацепилась зa коврик и подбежала к
отцу.
Отец Василий опять
улыбнулся.
Тот тонко и лукаво
улыбался, выслушав просьбу
отца, и сказал, что на другой день удовлетворит ее, и сдержал слово, прислал записку самой Беловодовой, с учтивым и почтительным письмом.
За этими спартанскими трапезами мы вспоминали,
улыбаясь, длинную процессию священнодействия обеденного стола у княгини и у моего
отца, где полдюжина официантов бегала из угла в угол с чашками и блюдами, прикрывая торжественной mise en scène, [постановкой (фр.).] в сущности, очень незатейливый обед.
Разумеется, мой
отец не ставил его ни в грош, он был тих, добр, неловок, литератор и бедный человек, — стало, по всем условиям стоял за цензом; но его судорожную смешливость он очень хорошо заметил. В силу чего он заставлял его смеяться до того, что все остальные начинали, под его влиянием, тоже как-то неестественно хохотать. Виновник глумления, немного
улыбаясь, глядел тогда на нас, как человек смотрит на возню щенят.
Я
улыбнулся и сказал ей, чтобы она приготовляла свои пожитки. Я знал, что моему
отцу было все равно, кого я возьму с собой.
Когда Надежда Васильевна
улыбалась, у нее на широком белом лбу всплывала над левой бровью такая же морщинка, как у Василья Назарыча. Привалов заметил эту улыбку, а также едва заметный жест левым плечом, — тоже отцовская привычка. Вообще было заметно сразу, что Надежда Васильевна ближе стояла к
отцу, чем к матери. В ней до мельчайших подробностей отпечатлелись все те характерные особенности бахаревского типа, который старый Лука подводил под одно слово: «прерода».
Галактион замер, ожидая, что
отец начнет выговаривать ему относительно жены, но Михей Зотыч закрыл глаза и опять
улыбнулся.
— Ну вот на старости лет еще дочку Господь даровал. Все дочки да дочки! — обнимая Дуню, сказал,
улыбаясь, до слез растроганный Чапурин. — Ин быть по-твоему. Здравствуй, дочка богоданная! Смотри ж у меня, нового
отца слушаться, а он постарается, чтоб у тебя было все цело и сохранно. И в обиду не дам тебя никому.
— Ты что? — чуть
улыбнувшись, спросил ее
отец.
— Заждались мы тебя! Чуть-чуть не поплакали. Думали, не случилось ли уж чего с тобой, — говорила она, весело
улыбаясь и снимая с
отца шубу.
— Куда еще ему, родной? —
улыбаясь и мягким, полным любви взором лаская мальчика, сказала Пелагея Филиппьевна. — Разве с будущего лета станет
отец обучать помаленьку.
Но Дуня вовсе не была веселенькою.
Улыбалась, ласкалась она и к
отцу и к назвáной тете, но нет-нет да вдруг и задумается, и не то тоской, не то заботой подернется миловидное ее личико. Замолчит, призадумается, но только на минуту. Потом вдруг будто очнется из забытья, вскинет лазурными очами на Марка Данилыча и
улыбнется ему кроткой, ясной улыбкой.
Дуня припала к здоровой руке
отца и целовала ее, обливая слезами. Марко Данилыч хотел
улыбнуться, но на перекошенном лице улыбка вышла какою-то странною, даже страшною.
— Какая это воля девичья? — спросил,
улыбаясь, Патап Максимыч. — Шестой десяток на свете доживаю, про такую волю не слыхивал. И при
отцах наших и при дедах про девичью волю не было слышно. Что ж это за воля такая ноне проявилась? Скажи-ка!
— Правду и говорю, — отвечал,
улыбаясь,
отец. — А ты, Параня, пока плеткой я тебя не отхлыстал, поди-ка вели работнице чайку собрать.
— Может, от
отца Михаила которы получали, — язвительно
улыбнувшись, промолвил он. — Ихнее дело кончается, — прибавил он как бы мимоходом, — всех ваших приятелей в каторгу.
— Ох ты,
отец Михаил!.. Какой ты, право!.. — сказал Патап Максимыч, сдаваясь на слова игумна и решаясь, по его веленью, сотворить послушание. — Нечего делать, — прибавил он,
улыбаясь, — послушание паче поста и молитвы. Так, что ли, писано, отче?
— Что, гости дорогие, каково спали-ночевали, весело ли вставали? — радушно
улыбаясь, приветствовал Патапа Максимыча с товарищами
отец Михаил.
Слегка
улыбнувшись, ясно и думчиво вскинула ясными очами на
отца Авдотья Марковна, но ни словечка не выронила.
Отец же Христофор не переставал удивленно глядеть на мир божий и
улыбаться.
— Дай бог! — скептически
улыбнулся отец. — А я так думаю, что вы его завтра и в живых уж не увидите.
Отец не мог вдруг поверить, что лукояновский судья его обманет, и сам,
улыбаясь, говорил: «Хорошо, Пантелей Григорьевич, посмотрим, как решится дело в уездном суде».
Пришел
отец, сестрица с братцем, все
улыбались, все обнимали и целовали меня, а мать бросилась на колени перед кивотом с образами, молилась и плакала.
Бабушка и тетушка
улыбнулись, а мой
отец покраснел.
Отец удивился моим неожиданным словам,
улыбнулся и сказал: «А вы бы с сестрой почаще к ней ходили, старались бы ее развеселить».
Отец,
улыбнувшись, напомнил мне о том и на мои просьбы идти поскорее удить сказал мне, чтоб я не торопился и подождал, покуда он все уладит около моей матери и распорядится кормом лошадей.
Нашу карету и повозку стали грузить на паром, а нам подали большую косную лодку, на которую мы все должны были перейти по двум доскам, положенным с берега на край лодки; перевозчики в пестрых мордовских рубахах, бредя по колени в воде, повели под руки мою мать и няньку с сестрицей; вдруг один из перевозчиков, рослый и загорелый, схватил меня на руки и понес прямо по воде в лодку, а
отец пошел рядом по дощечке,
улыбаясь и ободряя меня, потому что я, по своей трусости, от которой еще не освободился, очень испугался такого неожиданного путешествия.
Я поспешил рассказать с малейшими подробностями мое пребывание у дедушки, и кожаные кресла с медными шишечками также не были забыты;
отец и даже мать не могли не
улыбаться, слушая мое горячее и обстоятельное описание кресел.
Я сейчас спросил: «Что это такое?» — «А вот увидишь!» — отвечал
отец,
улыбаясь.
Я отвечал на их поклоны множеством поклонов, хотя карета тронулась уже с места, и, высунувшись из окна, кричал: «Прощайте, прощайте!»
Отец и мать
улыбались, глядя на меня, а я, весь в движении и волнении, принялся расспрашивать: отчего эти люди знают, как нас зовут?
Женни с
отцом ехала совсем молча. Старик только иногда взглядывал на дочь,
улыбался совершенно счастливой улыбкой и снова впадал в чисто созерцательное настроение. Женни была очень серьезна, и спокойная задумчивость придавала новую прелесть ее свежему личику.
Отец Василий при этом несколько смутился, но постарался
улыбнуться.
«Восемнадцать лет — это целая жизнь! — проносилось в ее уме. — Да, несомненно, для нее это более, чем жизнь, это медленная смерть… Ее жизнь…» — Наталья Федоровна горько
улыбнулась. Эта жизнь окончилась в тот день, когда она в кабинете своего покойного
отца дала слово графу Алексею Андреевичу Аракчееву быть его женой, момент, который ей пришел на память, когда она поняла внутренний смысл бессвязного бреда больного Хрущева.
Что она могла поделать одна в лесу с сильным мужиком? Лошадь бывала по этой тропе и шла вперед, как по наезженной дороге. Был всего один след, да и тот замело вчерашним снегом. Смиренный инок Кирилл
улыбался себе в бороду и все поглядывал сбоку на притихшую Аграфену: ишь какая быстрая девка выискалась… Лес скоро совсем поредел, и начался голый березняк: это и был заросший старый курень Бастрык. Он тянулся широким увалом верст на восемь. На нем работал еще
отец Петра Елисеича, жигаль Елеска.
Максим говорил серьезно и с какою-то искренней важностью. В бурных спорах, которые происходили у
отца Ставрученка с сыновьями, он обыкновенно не принимал участия и только посмеивался, благодушно
улыбаясь на апелляции к нему молодежи, считавшей его своим союзником. Теперь, сам затронутый отголосками этой трогательной драмы, так внезапно ожившей для всех над старым мшистым камнем, он чувствовал, кроме того, что этот эпизод из прошлого странным образом коснулся в лице Петра близкого им всем настоящего.
К ним подошел
отец Самойлова, держа шапку в руке. Он угрюмо
улыбался и говорил...